О людях

Вячеслав Гиндин и его Тень

В известной пьесе Г. Горина «Кин IV» есть блестящая мысль: великий трагик Кин вызывал как восхищение непревзойденным талантом, так и – резкое отвращение к тому, как этим талантом распоряжался. Горину удалось зацепить живущую в веках сущность достоинств актера-премьера и являющихся их продолжением недостатков. Так что спорить о диалектике достоинств-недостатков ведущего актера ХГАТК им. В. Афанасьева, заслуженного артиста Украины, Вячеслава Гиндина – все равно, что признавать: он один из талантливейших, самобытных актеров нашего времени.

 

Не случайно, Гиндин манифестировал свой качественный дебют в театре ролью Тени в одноименном спектакле О. Трусова по пьесе Е. Шварца. Двадцать лет назад актер «выстрелил» в ней во всем своеобразии – с присущей ему тягой к эстрадной эксцентриаде и музыкальности, остроте рисунка и подчас отдающей зловещими нотками особой гиндиновской «шармированности», светскости образов. Актер оказался очень созвучен эпохе, заняв вакантное место. Впрочем, выстрел этот произошел не «вдруг».

Как и у обожаемого Вячеславом Андрея Миронова, с которым ему, юноше, повезло пообщаться и увидеть его «живые» спектакли, в роду Гиндина был театральный «ген». Бабушка работала костюмером в оперном театре, а дед там же играл в оркестре. После студии при Доме Актера Вячеслав сразу поступил на театральный факультет. Легкий, обаятельный, остроумный Гиндин великолепно располагал к себе, и именно с такой знаковой для него роли Тени (сыгранной в фильме еще одним кумиром актера – Олегом Далем), начался «золотой век» в биографии Гиндина – любимца театральных зрителей. Массовая аудитория телезрителей узнала Вячеслава после сериала «Милицейская академия», комедийных программ «ЧИЗ», «Фотосалон ЧИЗ» и «Не время». Теперь за Актером неотступно следовала Тень шоумена, подвергая его угрозе тиражирования чрезвычайно удающегося образа: эдакого обаятельного циника, души компании, то чуть вальяжного, а то темпераментно вспыхивающего, в общем, тени того несыгранного им, но – в каком то смысле – проигранного в каждой подходящей роли – Остапа Бендера. Так они и идут по жизни, немало интригуя сходством, но и поражая различием: Гиндин, знаток и ценитель литературы и принципиальный враг «отсебятин», если речь идет о каноническом тексте любимых Булгакова, Чехова, Ильфа и Петрова – и его «медийная» Тень. Ведь, кроме телепередач, на счету актера десяток телевизионных ролей в сериалах и фильмах московских, киевских и харьковских режиссеров. Самым серьезным своим участием в кино Гиндин считает телевизионный художественный фильм «Чартер» москвича Д. Орлова. Однако, «борьба» Гиндина и его Тени отчетливей всего видна в фильмах «криминального» жанра. Снявшись в «Анестезии» А. Богатого и «Исповеди дьявола» И. Парфенова, которые, лично мне кажутся далекими от киношедевров, Вячеслав сыграл там со всей честностью и отдачей театрального актера Гиндина. Будучи от природы киногеничным (актер считает, что чаще всего его используют в кино в ролях интеллектуальных сволочей, продажных юристов, функционеров, в общем, теневых лидеров современного мира), Вячеслав даже в пять минут киновремени вкладывает объемную судьбу. Он выдерживает любой крупный план, благодаря присущим актеру личностной неоднозначности, сложности мировосприятия, загадке, притягательной своей недоговоренностью.

Но кино никогда не заменит Гиндину театра. В нем ведь невозможно второй раз симпровизировать! А, перефразируя великого режиссера, Гиндин мог бы сказать: «импровизация – любовь моя». Одной импровизацией «дышали» сразу несколько незабываемых героев-масок карнавала Гиндина в первом составе «Декамерона»; а сегодня он по-актерски «хулиганит» в «Моей прекрасной леди», спектакле, дающем полную свободу жонглирования каноническими и неканоническими смыслами. Уж здесь-то он вступает с любимым Андреем Мироновым в мысленный диалог, сознательно и дозировано цитируя его приемы, как стилевую краску.

И все же, было до недавнего времени в Вячеславе Гиндине все, что нравится зрителям и заставляет отдать должное даже придирчивых критиков, но не было в нем чего-то основоположного, достойного не только по филигранности формы высказывания, но и по фундаментальности сути. Не было фундаментальных ролей? Да нет же, Гиндину всегда везло на лучшую в этом театре драматургию, только использовали режиссеры, ну и сам актер, все больше одно амплуа Вячеслава.

Любимая роль Тени в исполнении Гиндина напоминает экстатический зигзаг молнии. Его Тень – это зловещий мим со страдальчески-брезгливой линией рта на набеленном лице, с руками в белых перчатках и ускользающей, истончающейся материальностью. Его Тень – это мощь интеллекта со знаком минус, свойство прародителя всех теней на земле… Развитием темы стал для Гиндина «фрачный», черт Люциус в легендарной визитке театра «Чертова мельница» - эффектный иллюзионист, отмеченный печатью высокородного шарма. По «чертовой линии» родней обоим этим гиндиновским персонажам является Коровьев из «Мастера и Маргариты» - вездесущий и вкрадчивый, жонглирующий парадоксами юмора интеллектуал. «Инферно» был и Дрессировщик-Гиндин в «Скотном дворе». Притча Дж. Оруэла, в сценическом воплощении которой актеру досталась благодарнейшая роль – фатально язвить, скрывая романтическую грусть по безвозвратно утраченным иллюзиям, настолько совпала с мировоззрением Вячеслава, что он даже сам дописал стихи зонгов к спектаклю О. Трусова. И по-человечески слабый, испытывающий пьянящее головокружение Хлестаков, силою обстоятельств занесенный на самую верхнюю точку Колеса Фортуны, а потому прозвучавший у Гиндина трогательно, и хохмач Генри Хиггинс, и все их блистательные предшественники – конечно же, были исчерпывающе гиндиновскими образами, но, вместе с тем, несли в себе отпечаток стиля Андрея Миронова. Еще лет десять назад, слушая выступление Гиндина с песенным репертуаром Миронова, можно было закрыть глаза и обмереть – голос и интонация Вячеслава были точь в точь мироновскими. В этом было что-то жуткое, дьявольское, какой-то сговор с потусторонним миром. Жутко было и потому, что эта совершенная копия уже не была, собственно, Гиндиным. Как в том старом спектакле – Тень старалась заменить Ученого. «Я друг Ученого. Я знаю его, как никто, а он не знает меня вовсе» - говаривал герой Гиндина. То же мог бы сказать Тень-шоумен Гиндин о своем друге Актере Вячеславе Гиндине.

Долгожданный отрыв от привычного амплуа произошел для Вячеслава Гиндина в спектакле «Простые истории Антона Чехова», где он встретился с режиссером «своей группы крови» Оксаной Дмитриевой. Этот спектакль – гордость актера. В непрерывном живом потоке от первой до последней чеховской новеллы, словно в джазовой импровизации, Гиндин меняет оттенки жанра: смешит, заставляет зрителя плакать, думать, чувствовать, сопереживать. В «Даме с собачкой» ему досталась исполненная печального света драматическая роль Дмитрия Дмитрича Гурова. В «Черном монахе» – роль эксцентричного помешанного на садоводстве эгоцентрика Песоцкого. В «Скрипке Ротшильда» – роли допившегося до чертиков (и показывающего их в теневом театре за больничной простыней) уездного доктора и философа дирижера «жидовского оркестра». Все же, новым этапом, «открытием» истинного Вячеслава Гиндина стала именно роль Гурова. Она далась ему не сразу. Боязнь, отторжение и неверие в свои силы сыграть эту роль, изматывали актера как ни одна другая работа до того. Постепенно, прислушиваясь к негромкой, мудрой интонации самой жизни, музыке чеховской прозы, которая поднялась и зазвучала в душе, Гиндин ухватился за нее и стал развивать этот внутренний голос. Хотя, и до сих пор, сыграв Гурова уже много раз, Вячеслав удивляется тому новому, открытому в нем режиссером качеству, ошеломленно задавая себе вопрос: я ли это?

С «Дамы с собачкой» начался «серебряный век» в творчестве Вячеслава Гиндина, период радости открытия акварельных полутонов, драгоценной простоты, безыскусности, человечности и теплоты в его сценическом творчестве. Это вовсе не значит, что им были забыты навыки эффектного «золотого века». Напротив, именно музыкальные клавиши души Гиндина вибрируют в Гурове, как ни в одной его роли. И уже не понять – то ли вторит музыке голос Гурова-Гиндина, протяжно взывающий о любви: «Анна Сергеевнаааа!», - к вечному, космическому крымскому прибою, то ли сама эта музыка образуется из звуков его голоса. Тут же пригодились, но уже в здоровом процентном соотношении, излюбленные гиндиновские сарказм и гротеск. По контрасту к акварельности палитры новеллы, резко, словно в площадном балагане, передразнивает Гуров свою жену, «женщину мысляшую». Однако, в целом, в этом спектакле Гиндин, известный как мастер репризы, убийственно невозмутимого юмора, умеющий пронзить публику стальным взглядом рокового героя (привет от Миронова, танцующего знойное танго!), уступил место неожиданно тихому, так и хочется сказать, «чеховскому» Гиндину. Когда его герой – дирижер поселкового похоронного оркестра, ударяет по литаврам и невозмутимо произносит: «Внимание! Похороны!», то, по словам другого героя Гиндина, - «становится смешно и я бы даже сказал, грустно». В полном соответствии с сугубо национальной спецификой юмора. Когда же в финале Гиндин, так же, не мигающим взглядом смотрит в публику и произносит: «Внимание! Хорошо!», на душе, действительно, становится светло. Именно поэтому театр В. Гиндина по праву мог бы называться еще и театром интонации.

Достигая зрелости, кто-то из актеров уходит в режиссуру, кто-то создает свой театр, а Гиндин нашел свой театр капустника. На определенном этапе тень несостоявшейся, но такой желанной Вячеславом объемной актерской судьбы (с диапазоном от комедии до трагедии), подтолкнула его к самореализации в дерзкой реформе этого популярнейшего в актерской среде жанра. Как автор идей, текстов и стихов внутритеатральных, общегородских и международных капустников, Гиндин развернул жанр в плоскость философии. Только его индивидуальному видению присуще усмотреть, например, в сюжете о стандартном гастрольном вояже поездом трех артистов – маршрут на тот свет, где уже собралась гениальнейшая труппа всех времен и народов («Тамбур уходит в небо»). Гиндин знает и, подобно Г. Горину, обожает переиначивать классические сюжеты, придавая им чуть-чуть «остраненный» крен. В миниатюре «Три» (по чеховским «Трем сестрам»), трое провинциальных актеров, почти не прибегая к корректуре чеховского слова, тоскуют по лучшей творческой жизни, стремясь в Москву, в Москву… Ну а капустник «Капустник на обочине» родился как концептуальная пародия на «Сталкер» - в нем все свойства «зоны» зловеще спроецировались на сцену театра.

Ко всем прочим талантам, едва ли кто может, как Вячеслав, непринужденно импровизируя, понимая каждое движение зала, провести творческую встречу или торжественный вечер. Судьба одарила его счастьем нравиться зрителям, но тем дороже, что сегодня Гиндин непроизвольно повторяет путь своего любимого Миронова. Избегая проторенных благополучных троп, он, мятежный, ищет бури.

Коваленко Юлия, театровед / 2010