О людях

Александр Коваль: земной герой с чувством юмора

В труппе универсальных артистов Харьковского академического театра кукол им. В. Афанасьева Александр Коваль занимает персональное неповторимое место. Феноменальный актер (не герой-красавец, к тому же, кажется, не играющий, а просто существующий), он обаятелен и притягивает внимание, как магнит – подобно известнейшим киноактерам Р. Хауэру или А. Пачино. Любимый юными зрителями за самые разные роли в сказках, публикой повзрослее Коваль «открыт» в спектаклях режиссера О. Дмитриевой. Этот актер уникального сегодня эпического дарования: трагический темперамент соседствует в нем с блестящим живым чувством юмора, каждый образ не буднично масштабный. И в этом особенная «театральность» по Александру Ковалю.

 

Конечно же, театралы отмечали его и раньше, ведь А. Коваль на этой сцене с 90-х: ему посчастливилось перенять школу гениального режиссера, одного из основоположников авангарда в театре кукол XX века В. Вольховского – в его ярком трагическом балагане «Левша» А. Коваль сыграл Царя; в традиционном ширмовом «Ревизоре» его голосом говорит и его руками приводится в движение кукла Добчинского; зрители знают и любят Бегемота в «Мастере и Маргарите» Е. Гимельфарба. Образ законченного уголовника по виду – дядька с криво изогнутой глумливой бровью, как у Мефистофеля, залысинами и бородкой, в пиджаке и гетрах – но по сути – умной, хитрой, злой нечисти, дался Александру вопреки практически отстутствующему тексту роли. Зато как он запоминается «молчаливой галлюцинацией», исполинским шагом перешагнувшей миниатюрную скамеечку с беседующими литераторами и со своей блатной скороговорочкой: «починяю примуса, срок починки полчаса»! А уж сколько ролей Коваль играет в определившем лицо среднего поколения харьковского театра кукол «Декамероне»! Тут Александр только успевает менять маски венецианского карнавала. Он блестяще держит высокую художественную планку фарса, заданную Е. Гимельфарбом: вопреки своей отнюдь не тендитной фактуре, он, актер, абсолютно чувствующий ритм, изумляюще пластичный, отыгрывает каждый поворот и по актерски выразительно поет, смешит, удерживаясь в нескольких миллиметрах от непристойности, что так важно для этого спектакля. Играя, например, «глухонемого» садовника, он выстроил яснее ясного как пантомимическую, так и интонационную партитуру (хотя пользуется почти одними междометиями). А его любвеобильный проходимец Джанелло в боккачиевской новелле «Бочка», наоборот, «стреляет» каждой красноречивой репликой. В «Декамероне», как ни в одной другой постановке, Коваль придерживается строго фиксированного рисунка роли – этого требует кодекс жестов комедии дель арте, хотя сам актер предпочитает спектакли импровизационные.

И все же, так случилось, что все эти и другие роли намечали определенное самоповторение актера, развитие одной темы. А встреча с режиссером заслуженной артисткой АР Крым Оксаной Дмитриевой дала толчок к открытию себя нового, к преодолению в себе синдрома актера на роли «царей» и «волков». А. Коваль очень хорошо помнит тот день, когда наступил момент распределения ролей в первом спектакле Оксаны в харьковском театре кукол «Волшебное кольцо». Он смотрел на юного режиссера и без энтузиазма думал: «сейчас снова назначит царем». Но не тут-то было! Режиссер увидела в нем Семена, главного героя спектакля, чем, полагаю, с этого момента, сразу же расположила его как профессионала. Сам Александр Коваль в жизни сродни Семену из сказки – при всей своей внешней простоватости – земной, а не идеальный, положительный герой. В спектакле над ним, романтиком, то и дело насмехаются: Эх, Семен, жизнь тебя обломает! А он упрямо твердит: Не обломает! Эта черта идти на сопротивление в характере у Александра. После окончания сельской школы, где ему особенно не давалась математика, он приехал поступать в Харьков. В актеры А. Коваль хотел сознательно и давно, советовали и друзья, но с первого раза экзамены в театральном институте он не прошел. Экзаменаторы по специализации актеров драмы и кино тогда выдали: «У вас, молодой человек, фамилия какая? Вот. Лучше вам по специальности и работать». Уже на второй год, попытав счастье снова, Александр приглянулся Е. Гимельфарбу, как раз осуществлявшему набор «кукольников». Первой раскрывшей его заметной работой стал лорковский Дон Перлимплин – сложнейший образ тончайшей поэтической интонации, влюбленный и бегущий от любви герой. Важно то, что Коваль сразу предстал как герой.

За свое право на самобытность он боролся с детства. Еще в школе Александр с другом оборудовали свою фотомастерскую, которая стала, по сути, первым «своим театром» Саши Коваля, где на шестнадцатимиллиметровую аппаратуру снимались фильмы и мультфильмы в модном тогда пластилиновом стиле. В этих работах Коваль впервые выступил актером и художником, «оживлял» своих первых кукольных героев. Природа художника в нем взяла верх – нынешний актер Александр Коваль блистательно ощущает живописные законы светотени и контраста, в своей актерской амплитуде прибегает к широкому спектру эмоционально интонационных растяжек. Сейчас, живя в среде, где принято повседневно лицедействовать, он не изменил себе в главном – по словам самого актера, не утратил связь с землей, и в каждом любимом деле: в театральной игре, в строительстве своего дома, в воспитании сына Леньки и даже в том, как ездит на ржавенькой машине, получая удовольствие от того, что она «тарахтит», Александр одинаково проявляет свое понимание творчества.

Глядя на озорного увальневатого и сметливого на народный манер, в доску своего, скомороха в сказке «Жили-Были», на короля в «Сказках Андерсена», остроумного Волка в «Еще раз про Красную Шапочку», народного сказителя в одном из любимейших спектаклей актера «Гуси-лебеди», понимаешь, что Александр Коваль не мыслит состояния игры без импровизации. Зрители, особенно родители, приведшие детей на сказку, и умеющие оценить живую игру, общение актера с залом, с восторгом принимают культурные и тактичные импровизации А. Коваля. Этому актеру очень близок мир режиссеров-поэтов, режиссеров-живописцев. Ведь в одной и той же роли его состояние каждый раз неповторимо, важно, чтобы душа вибрировала, и тогда удовольствие от роли – сродни полету, танцу.

Ни в драме, ни в кино актер не смог бы так непринужденно сыграть пароход и его капитана одновременно, как это удается А. Ковалю в новелле «Дама с собачкой» из спектакля «Простые истории Антона Чехова». Такое воплощение белого парохода с трубой, из которой валит дым, в пышущем здоровьем, оптимизмом и попыхивающем трубкой капитане в белом кителе, дергающем за шнур колокола, возможно лишь в театре анимации! Даже в эпизодической роли Коваль вызывает массу симпатии, запоминается полнозвучным аккордом в спектакле, жанр которого режиссер О. Дмитриева определила как «сонату уходящего времени». В последней новелле этого спектакля - «Скрипка Ротшильда» Александр играет хмурого, прижимистого гробовщика Якова по прозвищу Бронза, возвышая этот чеховский характер до масштабов одержимости пушкинского барона – скупого рыцаря. В этом прекрасном, насыщенном философией, спектакле Коваль создал один из самых дорогих и западающих в душу образов. Не унижающая, а возвышающая жалость к его герою вырастает постепенно, преодолевая первоначальное недоумение скудоумному практицизму Якова. Под нависшей угрозой, а потом и со смертью тихой, ни в чем не укоряющей жены, постепенно что-то оттаивает в заскорузлой душе мужика, и мы буквально ощущаем, как неповоротливо шевелятся извилины в мозгу прозревающего свою ограниченность Якова. Соединяя немыслимое: смачные черты мрачной комедийности в угрюмом, рачительном мещанине («Ууу, выдры!!!» «Ненавижу жидов!») и фазу отчаяния (кульминационный крик, обращенный к постаревшему дереву: «Что ж ты так!?» и к умершей жене в ночи: «Марфа!!!!!»), образ, созданный Ковалем обогащает новеллу «мужскими» обертонами. В психологизме его игры нет ни толики театральщины, кажется, что с Александром в спектакль входит сама жизнь – где-то заедающая бытом, может быть, неприглядная, но такая мощная и парадоксальная. Спектакль, становится монументальнее, жизненней, в противовес его первым двум ажурным частям. Александр играет в спектакле трагедию-монолог – человека, который, только потеряв самое дорогое, осознает красоту несостоявшейся судьбы. Незабываем эпизод, где Яков, запрокинув голову, кричит в гору об ушедшей жизни, и, кажется, что световой дождь омывает трагическую маску. На вопрос, что служит подпиткой такого грандиозного образа, Александр прибег к аналогии: бывает, на сцене услышишь скрип половицы – и открывается зазеркалье бесценных кладовых эмоциональной памяти, оттуда именно тот жест, та интонация, которые необходимы сегодня.

Роль благородного Кента в трагедии Шекспира «Король Лир» стала для Коваля попаданием в яблочко. Самоотверженный богатырь, ощущающий себя счастливым и полноценным только будучи рядом со своим королем, будучи его верным вассалом, он способен баюкать Лира у себя на груди, держа на руках, как младенца, но тут же – и шлепнуть его по попе, как капризничающего ребенка. Он нянька впавшего в детство Лира и одновременно совесть прогнившей эпохи, искривившейся под воздействием атмосферных предчувствий конца света, лунных затмений. Он мужественный и в меру простоватый. От этого графа веет простонародными пирушками и неистовством в бою. Когда он, накреняясь вперед, держит короля, потерявшего опору на своей спине, кажется, что Кент – единственный уцелевший из тех китов, на которых, по преданию, держалась земля. Он монументален и эпичен, но серьезность трагедии соединяется в нем с характерной органикой Санчо Панса. Мудрость и устойчивость Кента в этом спектакле-трагедии – в его близости к природе, к истокам, его не коснулся «вывих века». Поэтому на руинах и пепелище его берет в свою колесницу победителя герцог Албанио, и Кент, доморощенный философ, находит утешение в том, что его хозяина уже никто не посмеет воскресить из мертвых для новых мук, что душа его, наконец, отошла. Кент снова в дороге.

Александр любит свой театр за то, что в нем все по-семейному. Ему нравится, что здесь старшие всегда передавали профессию младшим из рук в руки. По словам актера, работа сближает представителей разных поколений. Театр – семья, еще и потому, что здесь работают его однокурсники, ну и самое главное, рядом на сцене жена, Ольга Кривошлык, любимая зрителями Элиза Дулиттл.

Считается, что актерство – не мужская профессия. Александр Коваль с этим не согласен. Как и всякая работа, оно требует серьезной увлеченности и ответственности. И пускай кому-то кажется, что не возможно с одинаковым воодушевлением играть в детские каникулы три спектакля в день, да и самому актеру, бывает, приедаются репетиции, но все же Александр Коваль твердо уверен: не нравится такая работа – уходи, а если пришел и репетируешь или в который раз играешь спектакль, значит, получай удовольствие от Своей профессии.

Коваленко Юлия, театровед / 2010